буки-веди

мама принесла мне эфирное масло,
оно спасает от насморка, простуды и спазмов, 
освежает дыхание, отпугивает мух и клещей
наверное, помогает молиться - но им
дезинфицируют ручки дверей.

оно называется тридцать три,
а мне еще десять и одну треть,
самое большое простое число
больше, чем время, за которое надо успеть
тебя воспеть.

я напилась тридцати трех по ручку двери,
покуда во мне было тридцать шесть,
можно было вскипать и бухтеть,
а теперь я читаю чужие тревожные стихи,
разучилась петь,
и мы - мы
нелепей, чем все, на что довелось смотреть,
мягче, чем сама твердь,
проще, чем то самое простое число,
чем ответ экзаменатора
на вопрос, стоит ли чесать писло.

я хочу на одну треть впредь
эфирное масло, цветик-семицветик
или что там еще есть,
по лепестку на
Шереметьево, Добровольского
и Шекспира,
на змеев, слонов-авиаторов
и никому не болеть
и на то, чтобы впредь была 1/3.

Холодные яблоки, ни есть, ни спать,
ни прокрастинировать - невыносимо.
Сделали все правильно, но время вспять.
Паспортный контроль, в пол-, в четверть силы.
10.26, почти посадка,
что же вы, таможенники,
такие бесчувственные.
Родной аэропорт. Эффективная, сладкая
пытка, от которой не спрятаться, твоим
отсутствием. 

 

Оказалось, тоска по Ростову в Ростове не лечится, а только усиливается. Тем прекраснее.

Ни перед одним свиданием так не волновалась, как перед встречей с городом и рекой детства.

Д. Медведев: Я принял решение поддержать оба эти предложения. И имею в виду идею преподавания в школах России основ религиозной культуры и светской этики. Также считаю целесообразным организацию работы на постоянной основе в наших Вооруженных силах священнослужителей, представляющих традиционные российские конфессии". 

К тебе,
который на раз
стал бы ботаником – алло, алое?
Что в тебе проросло – воин?
или тот, другой, который как раз.
Как разве тогда, на Дону и в Трое,
не лавром и
не степной травою
вмиг поросло
Куликово поле –
но
альстромериями, кои
память веками
усердно прячет
в *** –
и не вспомнить иначе;
от по астрономии задачи –
к тебе.

Петербург и Петербург - сильнее, чем все, что я о нем думала.

Стук спешно закрываемых форточек. Деревья, еще минуту назад величественные и невозмутимые, волнуются как подростки. Кажется, они стали меньше ростом. Тополиная взвесь, лениво путешествовавшая по воздуху, засуетилась, ища, куда бы спрятаться, но поздно - хлынуло.

Немного Украины и Эстонии. Маиря, мышь тебя ждет;)

— То есть в будущем Церковь будет серьезным заказчиком?

— У нас сейчас Патриархия рекомендовала московской власти не согласовывать планы поселков, если там нет церкви. Понятно, что это рекомендация, а не требование. Можно дать взятку и церковь не строить. Но поскольку как-то странно давать Богу взятку, строят много. И будут еще больше.

Григорий Ревзин в интервью БГ

Приключенческий сон, с командной игрой, пробежками по отвесной стене и прочим гаррипоттерианством. И вот нам нужно пролезть в ууузенькую щелочку в стене, у плинтуса. Мне не показали как, но один из наших оказался за стеной, мы же, дабы он там не терял связи с миром, просовываем ему свернутые газеты... "видеть цель, не видеть препятствий..."

Кому не рассказала вживую, философические мои сны.

Сон первый. Анаксимен с Анаксимандром дерутся из-за того, что их все время путают. Наутро не могла вспомнить, кто из двоих бородат.
Сон второй. Древние греки говорят мне: "Деточка, зачем тебе философствовать, иди в гетеры".

Сбылись лучшим образом (и гетеры ни при чем), и вообще мне счастье. Особое спасибо Кате Философу и Ленке Француженке, вот смотрю на вас и думаю, как же мне везет на людей. Надо вас, девочки, познакомить.

Волнуюсь: отсылает ли тут БГ к Гераклиту - по формальным признакам вполне: и огонь в первоначалах, и происхождение царственное. Вот прям второй день об этом думаю.

Полумрак. Стильная платформа в метро, какие бывают только во сне или в кино, концептуалистски простая, асфальтового цвета, такую фактуру стал бы снимать Звягинцев. Вокруг русские, но место подчеркнуто абстрактное. С шумом подходит поезд, он же поливальная машина (вот почему на платформе так по-киношному чисто), и звуки тонут, и всех разворачивает спиной к поезду, с ним идет волна, полная прозрачных будто бы мыльных пузырей, и нужно вцепиться ногтями в стену, иначе унесет, пассажиры сами виноваты, что ездят по ночам, но вот пузыри редеют, волна стихает. Наверное, можно ехать, но тут я проснулась.

Антея - оголенный нерв, белокожая и не дающая ответов, и не похожа на куртизанку. А футуристы смешные и очень наивные, наши жили манифестами в большей степени, нежели итальянцы.

Два главных эротических разочарования: Стивен Фрай - гей, Артемий Троицкий - нет.

Несколько лет назад молодой японский архитектор Рикен Ямамото путешествовал по Европе. В крупном портовом городе Аархуз на востоке Дании случилось ему разглядывать здание городского муниципалитета, построенное в 1950-е годы по проекту мэтра датской архитектуры и дизайна Арне Якобсена. Рядом с домом Ямамото заметил пожилую женщину, которая неспешно полировала перила лоскутком белого сукна. Архитектор остановился, и какой-то прохожий шепнул ему: "Она не уборщица. Она просто жительница города, которая любит этот дом как свой собственный". Всю обратную дорогу Ямамото не мог забыть этой истории. Он думал о том, что настоящая архитектура способна превратить невежественную толпу в общество, у которого есть прошлое, настоящее и будущее. Что она - часть человеческой жизни. В ее власти направлять и сопровождать нас повсбду, куда бы мы ни шли. В наши дни от архитектора непременно требуется, чтобы он что-то изобретал, чтобы дома его были не просто домами, а символами. Но символы такого рода могут быть чрезвычайно опасны, так как архитектура имеет непосредственное влияние на жизнь людей. "Создавать связи между людьми и окружающим их пространством - вот истинное предназначение архитектуры", - такой вывод сделал для себя Ямамото.

// Interni. №4. Май-июнь 2008. С. 82.

"Метафора  -  это,  вероятно,  наиболее  богатая  из  тех  потенциальных возможностей, которыми  располагает  человек.  Ее действенность  граничит  с чудотворством  и представляется орудием творения,  которое Бог забыл  внутри одного из  созданий, когда  творил его, - подобно тому как рассеянный хирург порой оставляет инструмент в теле пациента.

Все прочие потенции удерживают нас внутри  реального, внутри того, что уже есть. Самое большее, что мы можем сделать, - это складывать или вычитать одно из другого. Только метафора облегчает нам выход из этого круга и воздвигает между областями реального воображаемые рифы, цветущие призрачные острова.

Поистине удивительна в человеке эта мыслительная потребность заменять один предмет другим не столько в целях овладения предметом, сколько из желания скрыть его. Метафора ловко прячет предмет, маскируя его другой вещью; метафора вообще не имела бы смысла, если бы за ней не стоял инстинкт, побуждающий человека избегать всего реального".  

Табу и метафора // Дегуманизация искусства